Дніпропетровська обласна організація Національної спілки журналістів
Каждый год 6 июня, в профессиональный праздник журналистов, мы с Ларисой Выблой ходим на Сурско-Литовское кладбище. Многие из тех, с кем работали в родной нам «Днепровской правде», уже переселились туда, официальными инстанциями не вспоминаются совсем, а друзьями-коллегами все меньше по той простой причине, что все меньше среди живых становится самих друзей.
Первый визит обычно, – к Евгении Яковлевне Куриной. Через дырку в заборе, метров сто не доходя до главных ворот. Первой из дорогих мне людей стоит она и в моем сердце. Вытираем от пыли скромный памятник, сооруженный на собранные коллективом тогда еще, в 1984-ом, деньги, расчищаем территорию от мусора, кладем цветочки и молча стоим несколько минут.
У Лоры свои мысли. Я почему-то всегда вспоминаю одно и то же. Не творческие наставления, не разборы «полетов», хотя этого как раз хватало (Курина – мой учитель еще со времен студенческой практики), а абсолютно нелепый случай, когда однажды вся в слезах по какому-то поводу прибежала к ней часов в одиннадцать вечера. Евгения Яковлевна, ни о чем не спрашивая, поставила раскладушку в единственной комнате, рядом с собственным диваном, я провалилась в глубокий сон, а утром очнулась от божественного запаха. Да и не утро уже было, а полный разгар дня! Курина успела сходить на рынок, закрыв меня в доме, и сварила фасолевый суп. Вы не ели такого супа! Золотисто-прозрачный, ни одной разварившейся фасолинки, а кусочки мяса – как под линейку – одинакового размера и формы. О вкусе – молчу. Я потом пробовала сотворить подобный не однажды. Получался то темный, то фасоль развалилась, то мясо жестковато…
Она знала обо мне больше, чем я сама. Могла дать ненавязчивый совет еще до того, как я уткнусь в очередной тупик. Успела подержать на руках мою годовалую дочку. А через несколько месяцев остановилось ее сердце. Теснясь во время похорон в заполонившей двор толпище, я мучительно искала объяснение сказанным ею незадолго до смерти словам: «Самое страшное зло в мире – от людей». Люди всегда липли к ней, как мухи. Кто-то изливал душу, кто-то одалживал денег, забывая потом отдать, кто-то дарил свои книги, приглашал в театр. Она была успешной журналисткой, казалась невозмутимой, слегка ироничной, для всех находила время и слово.
Тогда, в неполные тридцать от роду и всего с несколькими годами журналистского стажа за спиной, я еще не понимала, что, ежедневно выплескивая столько любви, как Курина, человек должен почти столько же и получать, чтобы заложенный природой баланс, упаси Бог, не был нарушен. А что мы знали о ее душе? Оцарапанной разрывом с мужем, израненной неустроенностью сына, убитой гибелью крохи-дочери… О зависти и прочих мелких кознях возможных недругов даже говорить не хочется. Ей удавалось быть выше этого очень долго, но концентрация усталости все же достигла критической точки…
С профессиональным праздником, дорогая наставница!
На центральной кладбищенской аллее журналистские могилы следуют одна за другой. Тогда еще личности, а не только деньги, были в почете. И звучные были у них имена.
Раиса Ефимовна Хомякова – одна из первых редакторов «Днепровки». Мне поручили писать о ней очерк к 80-летию, и я долго стояла в подъезде солидной «сталинки» на одной из центральных улиц перед солидным входом в два моих роста, не решаясь нажать на звонок. Солидность закончилась сразу же за дверью. Боги жили, как обыкновенные люди. И мебель была обыкновенная, и тапочки мне предложили затоптанные, и сама Раиса Ефимовна от проявленного к ней внимания, казалось, стеснялась не меньше моего.
Пожилая женщина в домашней одежде была не похожа ни на гранд-даму из неприступного обкомовского кабинета, ни на руководителя, на долю которого выпали тяготы эвакуации и мужество сберечь газету в годы войны. А между тем, как утверждали, именно ее очень уважал за деловые качества и даже в чем-то благоволил сам Леонид Ильич Брежнев. Только ясность мышления, четкие формулировки, невероятные факты из пережитого, а еще прямая, как струна, несмотря на возраст, спина и проявлявшееся под неожиданной слезой очарование глаз подтверждали: она, действительно, почти легенда.
Леонид Григорьевич Лившиц был незаменимым человеком в редакции. Казалось, он ее часть, обязательный атрибут. Мало того, что возглавляемый им отдел занимался наиболее «деликатными» проблемами – как-то торговля, медицина, бытовое обслуживание. Создавалось впечатление, что без него вообще не решался ни один мало-мальски важный вопрос в коллективе, будь-то служебный или личный. Невысокого роста, располневший с возрастом, он передвигался быстро и, казалось, успевал везде. Вхожесть его к «нужным» людям ошеломляла. Мудрость его была сродни провидению. Помню, прибежала однажды в конце семидесятых с недвусмысленным читательским «сигналом»: представляете, у нас в городе подпольные маклеры действуют! Лившиц посмотрел на меня как-то грустно и ответил: детка, да ты не с темной стороной действительности встретилась, а с ее будущим.
Выйдя на пенсию, он не расстался с «Днепровкой», работал ее литературным редактором. И тут его обширнейшие знания людей, структур, процессов оказались, как нельзя, кстати. Приблизительности в названиях, неточности в именах и фамилиях был дан бескомпромиссный бой.
В последний раз Лившиц потряс меня уже после смерти. Вместо традиционного гроба в «красном» углу квартиры стояла небольшая урна с прахом, а с большого портрета лукаво щурились его глаза. Он умер в другом городе, куда поехал на лечение, и у дочери не было другого выхода. Я же тогда подобное видела впервые.
Александр Иванович Качамкин, мой первый завотделом после университета, совершенно искренне не понимал, как журналистскому мастерству можно научить. Ему самому талант был ниспослан Господом, и иного его происхождения он не признавал. Взвалив на меня ежедневное чтение сумасшедшего количества читательских писем (в день их приходило по сто и больше!), он повторял: здесь все – и темы, и эмоции, и судьбы; сумеешь – найдешь. А когда читал мои материалы, то страдание от неправильно сформулированной мысли просто физически отражалось на его лице.
Кроме расписывания почты, в мои обязанности входил прием посетителей. Среди них были разные люди, случались и психически неадекватные, особенно весной и осенью, когда, как говорят, болезнь обостряется. Одна из таких жалобщиц каким-то образом умудрилась попасть в кабинет редактора Василия Яковлевича Воробьева, человека в высшей степени интеллигентного, а потому совершенно беспомощного перед любыми проявлениями темных сторон жизни. Он, в свою очередь, не нашел ничего лучшего, как вызвать меня. То ли не понял происходящего и решил преподать мне профессиональный урок, то ли ожидал элементарной помощи. Помощь, действительно, требовалась, потому что женщина вывалила на его сверкающий полировкой, всегда девственно чистый стол принесенные с собой грязные цветочные клубни и, хватая за плечи, пыталась что-то рассказать. На меня она отвлеклась всего на минуту, а потом снова ринулась к Воробьеву, крича, что только он способен ее понять. В этот критический момент в кабинет и вошел Александр Иванович. Не помню уже, что он ей говорил, только женщина враз потеряла агрессивность, сгребла в сумку свой мусор и покинула редакцию.
На похоронах Качамкина кто-то сказал: «наглая смерть вырвала его из наших рядов». Она, в самом деле, поступила с этим замечательным журналистом и человеком нагло. Забрала в расцвете сил, так трагически и так невосполнимо. Могила Александра Ивановича всегда убрана, мы с Ларисой оставляем на ней и свой скромный букетик.
Цветы – и Василию Яковлевичу Воробьеву. Такое впечатление, что я знала двух людей с этим именем. Один – бывший высокопоставленный обкомовский работник, суховатый и слегка отстраненный, с четко установленным режимом для себя и подчиненных. Его уважали и даже слегка побаивались. А за бутылкой вина от иных творческих натур можно было услышать: никогда не понять ему истинную журналистскую душу!
Может быть, чего-то Василий Яковлевич и, правда, не понимал. А, скорее, будучи сам человеком высокой дисциплины, не прощал присущих нам человеческих слабостей, требовал соблюдения субординации, ответственности и порядочности во всем. Но наиболее тиражной (свыше 250 тысяч экземпляров) «Днепровка» была именно при нем. И блестящий творческий коллектив подобрал именно он. И о сотрудниках заботился, как никто: все журналисты были с квартирами, телефонами – это по тем-то, с многотысячными очередями, временам!.. За мою однокомнатную на Победе через год с небольшим после прихода в коллектив – ему отдельное спасибо.
С другим Воробьевым довелось познакомиться уже после его выхода на пенсию. Он устроился кем-то в Музей черной металлургии, я ходила мимо на работу. Случайно иногда встречаясь, заходили в его крошечный кабинетик, подолгу сидели, разговаривая о жизни, вспоминая, иногда просто молчали. Ему важна была эта связь с миром, важно было знать, что его помнят, что все, что он делал, – не зря.
Как-то зимой мы организовали экскурсию редакционного коллектива в музей. Кто-то из балагуров с порога закричал: Василий Яковлевич, раздевайте женщин! Он слегка улыбнулся и ответил: а я теперь их только одеваю…
Рядом – могила Владимира Никитовича Балинца. Мы не только работали в соседних кабинетах, но и жили по соседству. В смутные времена, когда коллектив начали раздирать конфликты, и волею судеб многие оказались в их эпицентре, заходил ко мне поболтать. Дочери приносил сделанные им причудливые дворцы из спичек – настоящие произведения искусства, плоды не только творческого, но и очень кропотливого труда. Иногда к нам присоединялась его жена Галина. Не перестаю удивляться бездонности ее глаз и ее любви к мужу.
Тяжелейшая болезнь подкралась, когда он уже ушел из «Днепровской правды» в областную телерадиокомпанию. Он страшно мучился, но держался достойно. Надеялся на операцию, но она не помогла. Владимир Никитович умер в мой день рождения. Людмила Бабич сообщила об этом по телефону, когда мы сидели за праздничным столом. Помню, как прощалась с ним Галина: шептала что-то долго и нежно, а потом поцеловала в губы. Будто он не уходил в вечность, а уезжал в командировку. После его смерти мы с ней виделись часто. Жила, работала, даже вышла замуж, чтобы освободить квартиру для сына с семьей. И все это – как временно, как в ожидании чего-то главного, настоящего, ее.
В прошлом году, подойдя к могиле Балинца, увидели рядом свежий холмик. Галина. Они снова встретились.
Вовка, Владимир Викторович Ефремов, похоронен чуть в отдалении. Иногда, чтобы найти его могилу, набрасываем пару-тройку лишних кругов по близлежащим участкам. Из жизни он тоже ушел, до конца не разгаданным. Блестящий фотокорреспондент и не менее блестящий редактор, организатор. Первым из журналистов открыто вошедший в политику, и первым же увидевший ее всепоглощающее гнилое нутро.
Он создал отличную газету и отличный телеканал, собрал вокруг себя замечательно талантливых молодых ребят. Наверное, это неправильно, но, наблюдая на сегодняшних национальных экранах выходцев из 11-го днепропетровского, в их звездных лицах я, прежде всего, вижу Вовкины черты. Им и еще огромному количеству коллег именно он открыл глаза на то, что профессиональные успехи возможны в любом масштабе и при любых временах, если только ты в состоянии преодолеть свои сомнения и свой подленький шкурный страх.
Увы, плата за успех даже для него оказалась неподъемной.
Мне очень хочется, чтобы его Юлька, которой он так гордился, или младшая Ольга, из которой он так и не успел лично сделать профессионала, когда-нибудь написали книгу о своем отце. А мы, кто его знал, работал с ним, любил его, обязательно поможем.
…Мы навещаем Александру Аникиевну Демьяненко, семейство Орликов, Ахматовых – Семена Наумовича с сыном, Владимира Григорьевича Прядко и останавливаемся около могилы Анатолия Сергеевича Акимова – нашего общего любимого начальника и друга на протяжении многих лет.
Мысли скачут, как любила говорить Евгения Яковлевна Курина, обрывочно напоминая то, как ругал он меня за беспомощную статью о работе завода горношахтного оборудования и заставил возвращаться туда еще дважды или трижды, пока не получилось, что надо. Материал по предложению собкора «Социалистической индустрии» В. Прядко тогда отметили на редакционной летучке как лучший на экономическую тему. То вдруг всплывают строки из его рабочего дневника, которые иногда читал нам в назидание: «Иванова идет через пустырь, хотя рабочий день уже начался. Интересно, как будет оправдываться за опоздание?», «Выблую посылал за материалом, а она отказалась, сапоги порвались»…
Акимов – глыба в журналистике, автор множества книг, очерков, рецензий. Не знаю, кому нужна эта констатация, – те, кто знал его, не сомневаются, а молодым это вряд ли интересно. Но очень хочется, чтобы она была зафиксирована на бумаге и в истории, черным по белому, чтобы не вырубить топором.
…Его последний день рождения был шумным, как никогда. Сначала мы с Ларисой не могли попасть в подъезд, потому что не знали дверной код, и долго скандировали «А-ки-мов!», вызывая недоумение прохожих. Потом он ушел выгуливать собаку, закрыв уже собравшихся снаружи и унеся все имеющиеся в доме ключи, а к его возвращению под дверью бушевала алчущая праздника толпа новых гостей. Мы много смеялись и громко пели, чувствовали себя такими молодыми и счастливыми, вспоминали об этом с улыбкой еще около двух недель, а потом позвонила Ира, жена: помогите, Толя в реанимации, ему очень плохо. Помочь не удалось, он так и не пришел в себя. В день похорон было холодно и скользко, и тоскливо так, что при воспоминании сердце щемит до сих пор.
Спасибо вам за все, Анатолий Сергеевич!
Спасибо вам, названные и неназванные коллеги и друзья журналисты, прошедшие «Днепровскую правду» как профессиональную школу и нет, за то, что вы были с нами, до нас, после нас и останетесь в памяти, пока живы последние, кто вас знал.
Валентина ИВАНОВА.
Июнь 2009 года.
